Получив в 1959 году повестку в американскую армию, я отправился к Ребе, который дал мне свое благословение. У благословений Ребе нет ограничения по сроку годности, и я не ожидал, что мне понадобится еще одно, когда получил приказ отправляться в Корею, где, несмотря на перемирие, подписанное в 1953 году, продолжался затяжной военный конфликт. Представьте себе мое изумление, когда я пришел попрощаться с матерью, а она сказала: "Шолом, нам позвонили из штаб-квартиры Хабада. Ребе хочет тебя видеть".

Естественно, я тут же бросился туда. Ребе поприветствовал меня с широкой улыбкой и сказал: "Я слышал, ты отправляешься за океан. В Корею?" Когда я ответил утвердительно, он позвал своего секретаря, который, войдя в кабинет, положил на стол Ребе мешок с тфилин. "Шолом, я отправляю тебя с этими тфилин", – объявил Ребе.

С моей Бар-Мицвы прошло всего пять лет, и с тех пор у меня была моя собственная пара очень хороших тфилин, поэтому я не понял, зачем мне еще одна, а Ребе ничего не объяснил. Он просто добавил: "Я хочу, чтобы ты обещал мне надевать их каждый день и произносить молитву Шма". Чувствуя себя сбитым с толку, я промолчал. Тогда Ребе произнес: "Я не слышал ответа".

Я дал, наконец, обещание, и Ребе, удовлетворившись им, сказал: "Я хочу подготовить тебя. Там будет тяжело. Очень тяжело. И если по какой-либо причине ты не сможешь надевать тфилин, ты все равно должен произносить молитву Шма". Ничего не поняв, но веря Ребе, я отправился в часть.

Перелет в Корею начинался в Калифорнии, а по дороге, прежде чем прибыть по назначению, самолет садился на Гавайях, на острове Уэйк и в Японии. Во время остановки на Гавайях для дозаправки мы все сидели в ожидании посадки. Я решил встать и размяться, и это, как оказалось, сыграло решающую роль в моей судьбе. Подошел полковник, которого я никогда раньше не видел, и объявил, что ему срочно надо лететь, поэтому один из нас останется до следующего рейса. Поскольку я уже стоял, выбор пал на меня.

Меня такой расклад мягко говоря не обрадовал: теперь я должен был провести долгие часы на взлетном поле в ожидании следующего самолета. Когда же в конце концов я прибыл в Корею и попытался выяснить, как присоединиться к своей части, мне сказали, что их самолет исчез. Никто не знал, что с ним произошло. Радиосвязь с пилотом прервалась какое-то время назад. Я был в шоке. Получалось, что я оказался единственным оставшимся в живых из тех, кто летел на том самолете.

Меня приписали к другому подразделению, состоявшему из южан, которые не любили евреев и поспешили мне об этом сообщить, особенно сержант.

И вот по утрам я должен был надевать тфилин, как и обещал. Я пытался не привлекать к себе внимания, что, естественно, было невозможно. Остальным это сильно не нравилось, а больше всех – сержанту, который поставил себе задачу допекать меня самыми неприятными работами и даже попытался саботировать мое посещение религиозного дома отдыха, положенное мне по праву. Добраться до этого дома отдыха мне удалось лишь после долгих попыток найти способ туда долететь. Меня посадили на двухместный аэроплан. Во время полета внезапно отказал мотор. Пилот пытался его оживить, но, не добившись успеха, решил посадить аэроплан на рисовое поле. В последний момент мотор все-таки заработал, и мы были спасены.

Я не думал о том, что есть какая-то связь между нашим спасением и тфилин Ребе, которые я сжимал в руках во время полета. Я брал их с собой повсюду, опасаясь, что с ними может что-нибудь произойти в мое отсутствие. По правде говоря, я перестал их надевать из-за травли со стороны сержанта. Когда бы он ни видел меня в тфилин, он словно с цепи срывался, и мне было страшно. Я понял, что имел в виду Ребе, когда говорил, как мне будет трудно. Очевидно, это и была трудная часть. Мог ли я представить себе, что это еще цветочки, а ягодки впереди?!

Тем временем я делал то, что мог: произносил Шма. И вдруг получил письмо от матери. "Дорогой сынок Шолом, – писала она. – Мне только что позвонили из Хабада. Ребе говорит, что ты не держишь обещание". Меня прошиб холодный пот: откуда он узнал?!

Я понял, что должен перевестись в другую часть. Единственным вариантом был лагерь Эссайонс в Южной Корее, где располагались военные инженеры, которые проникали на территорию противника и во вражеском тылу подрывали ракетные склады, мосты и вели разминирование. Работа была опасной, но, как по мне, это все же было лучше, чем продолжать подвергаться издевательствам в моей части, где я боялся надевать тфилин.

Я провел семь месяцев в подразделении военных инженеров, и мой срок службы подходил к концу. Но в последний момент президент Джон Кеннеди отдал приказ всем частям, находящимся за границей, оставаться на сверхсрочную из-за начавшегося кубинского кризиса. На этот раз нас разместили на 38-й параллели, по которой проходит граница между Северной и Южной Кореей – самое опасное место в той части света.

По прибытии туда мы сразу получили приказ окапываться. Другими словами, нам предстояло жить в окопах. Условия были ужасные: зима, дикий холод, непрекращающийся дождь с градом. Наш окоп превратился в грязевую яму. А со стороны Северной Кореи по нам била артиллерия. Мы все думали, что нам конец, и готовились к встрече с Творцом. В этот момент я думал о чем угодно, но не о тфилин. К тому же я был с ног до головы покрыт грязью. Как мне было их надеть? Но один из солдат ассоциировал мои тфилин с божественной защитой. Он начал орать на меня: "Нам нужен Б-г! Надевай эти коробочки и молись!" Я возразил, мол, условия не позволяют, но он просто слетел с катушек. "Или ты молишься, – вопил он, – или я тебя пристрелю!" Видя, что он натурально спятил от страха, я согласился попытаться, чтобы его успокоить.

Когда я достал тфилин, они шлепнулись в грязь. Теперь они оказались пропитаны водой и заляпаны глиной. Но что мне оставалось делать? Я надел их и, глядя в небеса, произнес "Шма" – "Слушай, Израиль, Г-сподь Б-г наш, Г-сподь один". И внезапно обстрел прекратился! Не имею понятия, что произошло. Я ощущал себя словно в каком-то сумеречном полусне.

А затем кубинский кризис закончился, меня отпустили домой, и я вернулся к нормальной жизни.

В 1967 году, накануне Шестидневной войны, я хотел пойти добровольцем в Армию обороны Израиля, но Ребе сказал, что мне не обязательно ехать в такую даль. "Надевай тфилин и проси всех своих друзей делать то же самое", – посоветовал он. Ребе как раз начал свою "кампанию тфилин" и хотел, чтобы как можно больше людей знали, что надевание тфилин укрепляет защиту Свыше, а также является наилучшим способом приблизиться к Всевышнему.

Пережив на своей шкуре величайший ядерный кризис в истории США, могу лишь засвидетельствовать, насколько это верно. У меня нет ни малейших сомнений, что тфилин Ребе спасли мне жизнь множество раз, и благодаря Б-жественной защите, которую они мне дали, я все еще здесь, чтобы рассказать эту историю и побудить каждого еврея надевать их, даже если это будет впервые в их жизни и даже если это будет единственный раз.

Перевод Якова Ханина